Страшные истории из Японии

 

1. Ряд Дзидзо

Это случилось на летних каникулах, когда я был на втором курсе университета. Нас было четверо — я, Такаси, Кента и Юми. Мы решили поехать на машине к морю, выбрав для этого не скоростную трассу, а старую, извилистую дорогу через горы, просто ради приключения. Мы ехали на стареньком минивэне Такаси.

Уже смеркалось, когда мы оказались на глухом горном перевале. Вокруг не было ни души, только густой тёмный лес. В свете наших фар мы внезапно увидели их. Вдоль дороги, один за другим, стоял ряд каменных статуй Дзидзо. Их было около шести, все в красных вязаных шапочках и слюнявчиках, которые, видимо, повязали местные жители. Они молчаливо смотрели на дорогу из тени деревьев.

И тут Кента, который был главным шутником в нашей компании, выдал идиотскую идею.

«Спорим, я сверну им всем головы?» — сказал он с пьяной ухмылкой.

Мы с Такаси пытались его отговорить, говорили, что это плохая примета. Юми просто испуганно молчала. Но Кента был неумолим. «Да ладно вам, это же просто камни! Будет весело!»

Он выскочил из машины, подбежал к первой статуе и с усилием повернул её каменную голову на 180 градусов, так, чтобы она смотрела назад. Потом ко второй, третьей… Он обошёлся так со всеми шестью статуями. Мы сидели в машине, и от звука скрежета камня по камню у меня по спине бежали мурашки. Закончив, он с триумфом запрыгнул обратно.

«Ну что, поехали отсюда!» — весело крикнул он.

Мы тронулись. Но почти сразу начались странности. Навигатор в телефоне перестал работать, показывая, что мы находимся посреди чистого поля. Затем у минивэна начала барахлить электрика — фары то гасли, то моргали. Мы ехали уже около часа, но пейзаж не менялся, мы будто кружили по одному и тому же участку дороги. Атмосфера в машине стала гнетущей. Даже Кента перестал шутить и молча смотрел в окно.

Наконец, мы выехали на знакомое шоссе и через пару часов добрались до нашего отеля на побережье. Все были измотаны и подавлены, и мы решили забыть о случившемся как о дурном сне.

На следующий день Кента начал жаловаться на сильную боль в шее. Он не мог повернуть голову, она будто застыла в одном положении. К вечеру ему стало хуже. Мы сидели в номере, когда он вдруг начал бормотать что-то невнятное. Мы спросили, что с ним, а он посмотрел на нас мутным взглядом и сказал: «Надо повернуть обратно… Я должен повернуть их обратно…»

Ночью мы проснулись от ужасного крика. Это кричала Юми. Мы включили свет и увидели Кенту. Он стоял посреди комнаты, и его голова была вывернута в совершенно неестественном положении — она смотрела ровно назад. Он не кричал, не двигался, просто стоял и смотрел на стену за своей спиной. Его глаза были широко раскрыты.

Мы вызвали скорую. Врачи были в шоке. Они не могли объяснить, как такое возможно без полного разрыва позвоночника. Кенту увезли, и больше мы его не видели. Его родители позже сказали нам, что он впал в кому.

Охваченные паникой, мы поняли, что это не совпадение. Это всё из-за тех Дзидзо. Такаси, который был за рулём, сказал, что мы должны всё исправить. Мы решили немедленно вернуться на тот горный перевал и повернуть головы статуй обратно.

Мы ехали обратно в полном молчании. Была глубокая ночь, когда мы снова нашли то место. Луна освещала ряд из шести статуй, их головы были по-прежнему повёрнуты назад. Такаси остановил машину, и мы вышли.

Мы подошли к первой статуе, и Такаси дрожащими руками взялся за её голову, чтобы повернуть. Но он замер.

«Подождите…» — прошептал он.

«Что такое?» — спросила Юми.

«Посчитайте их», — сказал он сдавленным голосом.

Я начал считать. Одна, две, три, четыре, пять, шесть… семь.

Их было семь.

В конце ряда, там, где раньше ничего не было, стояла седьмая статуя Дзидзо. Она была того же размера и из того же камня, что и остальные. Но у неё не было красной шапочки. И её лицо…

Оно было точной копией искажённого от ужаса лица Кенты.

Мы закричали и бросились в машину. Мы гнали без остановки, пока не увидели огни города.

С тех пор прошло три года. Кента так и не вышел из комы. Мы трое — я, Такаси и Юми — никогда больше не обсуждали ту ночь. Мы разъехались по разным городам после окончания университета, будто пытаясь сбежать друг от друга и от этих воспоминаний.

Иногда, когда я засыпаю, мне снится тот горный перевал. И я вижу ряд из семи статуй. А иногда мне кажется, что в ряду появляется восьмая. И она очень похожа на Такаси. Я боюсь звонить ему, чтобы проверить. Я боюсь, что однажды в том ряду появится статуя с моим лицом.

 

2. Риал (Real)

Всё началось с того, что мой друг, назовём его А-кун, предложил съездить в одно «секретное место» в префектуре Н. Мы с ещё одним парнем, Б-саном, согласились. Мы втроём часто катались по разным глухим местам на старой машине А-куна.

А-кун уверял, что нашёл на какой-то старой карте дорогу к заброшенной деревне с невероятно красивыми видами. Мы выехали рано утром. После нескольких часов езды по шоссе мы свернули на просёлочную дорогу, которая становилась всё уже и хуже. В конце концов, она превратилась в едва заметную колею, заросшую травой. Мы поняли, что заблудились. Навигатор давно потерял сигнал.

Близился вечер, и у нас почти закончился бензин. В тот момент, когда мы уже впали в отчаяние, мы увидели тусклый свет впереди. Это была небольшая деревня, которой не было ни на одной нашей карте. Она выглядела очень старой. Дома были построены в странном, архаичном стиле, а на стенах висели какие-то обереги, похожие на пучки сухой травы и белой бумаги.

Жители деревни, которые встречались нам на пути, были… странными. Они двигались медленно, и все как один смотрели на нас с абсолютно непроницаемыми лицами. Ни любопытства, ни враждебности — просто пустые взгляды. Мы спросили у одного старика, есть ли здесь заправка или гостиница.

«Заправки нет, — ответил он монотонным голосом. — Но вам повезло. Сегодня у нас праздник. Вы — гости. Вам нельзя уезжать».

Последняя фраза прозвучала не как приглашение, а как приказ. Нас отвели в большой старый дом, который, видимо, служил местным общинным центром, и дали еды. Еда была безвкусной, в основном какие-то варёные коренья. Всё это время жители молча наблюдали за нами.

С наступлением темноты начался «праздник». Все жители собрались на центральной площади. Они надели жуткие белые маски без прорезей для рта и зажгли факелы. В центре площади стоял огромный камень, обмотанный верёвками-симэнава.

Они начали водить вокруг него хоровод, издавая странный, горловой гул. Это не было похоже на песню. Это был просто низкий, вибрирующий звук, от которого становилось не по себе. Периодически один из них подходил к камню и мазал его чем-то тёмным из глиняной плошки.

Мы сидели в стороне, и страх сковывал нас всё сильнее. Это не было похоже на праздник. Это был какой-то ритуал. А-кун шепнул нам: «Нужно убираться отсюда, пока они заняты».

Под покровом ночи мы выбрались из дома и бросились к машине. К счастью, ключи были у А-куна. Когда мы завели мотор, гул на площади резко оборвался. Мы рванули по дороге, не включая фар. В зеркале заднего вида я увидел, как десятки фигур в белых масках бегут за нашей машиной. Они бежали неестественно быстро, но, к счастью, мы смогли оторваться.

Мы гнали всю ночь, пока не выехали на знакомую трассу. Бензин был почти на нуле. Мы молчали всю дорогу до города.

Мы думали, что всё закончилось… но ошибались.

Через неделю А-кун позвонил мне в панике. Он сказал, что кто-то подсунул ему под дверь пучок сухой травы, точь-в-точь как те, что висели в деревне. Б-сан сказал, что ему постоянно звонят с неизвестного номера, а в трубке — тишина. Мне же начало казаться, что я вижу людей в белых масках в толпе.

Хуже всего было А-куну. Он стал одержим этой деревней. Он купил десятки карт той местности, сидел на форумах, пытаясь найти хоть какое-то упоминание о ней. Он перестал ходить в университет. Когда я пришёл к нему домой, его комната была завалена распечатками и исписана какими-то символами.

«Я понял, — сказал он мне лихорадочным шёпотом. — Это не праздник. Они выбирают кого-то. Они выбирают ‘риал’. Я не знаю, что это, но они выбирают ‘риал’. И они выбрали нас».

Он показал мне дневник, который начал вести. В нём были десятки страниц, посвящённых деталям того дня. Он зарисовал маски, обереги, камень. Последние страницы были заполнены одним и тем же словом: «риал, риал, риал, риал…»

Я пытался его успокоить, говорил, что это просто стресс, но он не слушал.

Это был последний раз, когда я его видел. На следующий день он исчез. Просто испарился из своей запертой квартиры. Полиция ничего не нашла.

Через пару дней после его исчезновения я получил от него электронное письмо. Отправитель был его email, но тема была пустой. Внутри не было никакого текста. Только один прикреплённый файл — картинка.

На ней была фотография того самого камня из деревни. На камне красной краской, будто кровью, было выведено одно слово.

リアル (Риару)

Б-сан съехал на следующий же день, никому не сказав куда. Я тоже сменил квартиру. Я удалил то письмо, сменил номер и почту. Я стараюсь не думать об этом.

Но иногда, когда я остаюсь один, чаще это происходит ночью, я захожу в интернет и вбиваю в поисковик название той префектуры и слово «риал». Я ничего не нахожу. Но я продолжаю искать, потому что я должен знать. Что такое «риал»? И что они сделали с А-куном, когда наконец-то его поймали?

В одну из таких бессонных ночей, листая десятки заброшенных форумов в поисках хоть какой-то зацепки, я наткнулся на старый, едва работающий сайт, созданный лет десять назад. Его автор, чьё имя нигде не упоминалось, описывал в точности нашу историю: заблудившаяся компания, странная деревня и ритуал. Он тоже был одержим словом «риал» и строил теории, что это какой-то древний культ, а праздник — это выбор жертвы. Последняя запись на сайте, датированная многими годами ранее, состояла из трех слов: «Они меня нашли». От этого у меня по спине пробежал холод, и в тот же миг я услышал тихий шорох по подоконнику со стороны улицы. Сердце ушло в пятки. Подойдя к окну, я открыл его и увидел на подоконнике небольшой, туго связанный пучок сухой травы — точь-в-точь как те, что висели в деревне. Не думая, я в панике схватил его, вышвырнул в темноту и захлопнул окно.

«Бред. Это просто бред», — повторял я себе, тяжело дыша. Я сижу в темноте уже несколько часов, читая этот ужас. Наверняка ветром нанесло обычных сухих листьев с дерева, а моё воображение, измученное страхом, дорисовало остальное. Хватит на сегодня. Я решил выключить компьютер, чтобы прекратить этот марафон паранойи. Я зажал кнопку выключения, и яркий экран монитора погас. И в медленно угасающем чёрном отражении я увидел свою комнату и то, что было у меня за спиной. Дверь в мою квартиру была распахнута, а в проёме стоял неподвижный силуэт в белой маске.

 

3. Рассказ о Кудан

Моя семья всегда была странной. Мы жили в уединённом доме на окраине города, и я почти ничего не знал о своих родственниках. Мой отец умер, когда я был совсем маленьким, а мать… она была очень тихой, отстранённой женщиной, которая, казалось, чего-то боялась. Она никогда не говорила о прошлом. Наш дом был старым, и в нём была запертая комната — кладовая (кура), куда мне было строго-настрого запрещено входить.

Когда мне исполнилось двадцать, умерла моя бабушка по материнской линии. Разбирая её вещи, я нашёл старый деревянный ящик, запертый на маленький замок. Я вскрыл его. Внутри лежал толстый дневник в пожелтевшей обложке. Это был дневник моей бабушки, который она вела, когда была молодой девушкой, сразу после окончания Второй мировой войны. То, что я в нём прочёл, разрушило мою жизнь.

(Далее следует содержание дневника)

1946 год.

Япония разорена войной. Работы нет, еды тоже. Мне повезло — через дальних знакомых я нашла место служанки в богатой семье Кацураги, которая живёт в уединённой деревне в горах. Говорят, они каким-то образом сохранили своё богатство даже в эти тяжёлые времена.

Дом семьи Кацураги огромен и мрачен. Сами члены семьи — люди холодные и надменные. Глава семьи, господин Кацураги, редко выходит из своих покоев. Кроме меня, в доме есть ещё несколько служанок, но нам запрещено разговаривать друг с другом о работе.

Самое странное место в поместье — это старая, белоснежная кладовая-кура с толстыми стенами и тяжёлой дверью без окон. Её всегда держат запертой. Иногда по ночам оттуда доносятся странные звуки — то ли плач, то ли мычание. Старшая служанка сказала мне никогда не подходить к ней близко.

1947 год.

Я работаю здесь уже год, и узнала некоторые вещи. Семья Кацураги владеет этой землёй уже много веков. Их богатство, как шепчутся в деревне, основано на пророчествах. Говорят, они знают, когда случится землетрясение, когда будет хороший урожай, а когда — засуха.

Несколько раз в год в поместье привозят молодых, бедных женщин из других деревень. Их селят в отдельном флигеле, хорошо кормят, но никуда не выпускают. Через какое-то время их уводят в ту самую белую кура. А после этого они исчезают. Иногда им платят огромные деньги и увозят, а иногда… я не знаю.

Прошлой ночью я не могла уснуть и пошла на кухню за водой. Проходя мимо кура, я услышала не просто мычание, а отчётливые женские крики. Это были крики боли, как при родах. Но вместе с ними раздавалось и низкое, животное мычание. Я в ужасе убежала в свою комнату.

1948 год.

Сегодня я всё узнала. Одна из новых служанок, Осато-сан, не выдержала и всё мне рассказала, прежде чем попыталась сбежать той же ночью. Больше я её не видела.

Семья Кацураги… они выращивают Кудан.

Они держат в подвале под кура огромного быка, которого почитают как божество. А тех женщин, которых привозят в поместье, они… они заставляют спариваться с этим быком. Когда женщина беременеет, её запирают в той самой кура на несколько месяцев. Там, в полной темноте, она вынашивает и рожает… это.

Существо с телом телёнка и человеческим лицом.

Как только Кудан рождается, он произносит своё пророчество. Глава семьи и жрец из местного храма записывают его слова. После этого существо умирает. Его хоронят по особому обряду. Женщину же, «мать», либо убивают, чтобы сохранить тайну, либо, если она выживает и не сходит с ума, ей платят огромные деньги за молчание и изгоняют навсегда.  Осато-сан сказала, что моя предшественница была выбрана в качестве одной из «матерей». Она не выдержала и покончила с собой. Узнав это, я поняла, что должна бежать. Сегодня ночью я уйду отсюда, чего бы мне это ни стоило.

(На этом записи в дневнике обрываются)

Я закрыл дневник. Мои руки дрожали.

Бабушка смогла сбежать, но история на этом не закончилась. Я начал сопоставлять факты. Моя мать родилась через год после того, как бабушка покинула то поместье. Моя мать была болезненно худой, её кости в некоторых местах были странно искривлены, будто в детстве она перенесла чудовищный рахит. Она никогда не говорила о своём отце. И она панически боялась запертых, тёмных помещений.

Я вспомнил, что в детстве, когда я спрашивал, почему мы живём так уединённо, мама отвечала: «Так безопаснее». Я вспомнил её странные привычки — она всегда дёргалась от звука колокольчиков и не могла есть говядину.

Я пошёл к ней. Она сидела на кухне и смотрела в окно. Дневник лежал на столе между нами.

«Мама… — начал я, и мой голос сорвался. — То, что написано здесь… это правда?»

Она не повернулась. Она просто долго молчала. А потом тихо сказала:

«Не всё. Твоя бабушка не была служанкой. Она была одной из дочерей семьи Кацураги. Одной из тех, кто отказался участвовать в ритуале и сбежал».

Мой мир рухнул.

«А ты?» — прошептал я.

Она повернулась. В её глазах не было слёз. Только бесконечная, выжженная пустота.

«Они нашли мою мать, когда я уже родилась. Они сказали, что род должен продолжаться. Меня забрали, когда мне было шестнадцать. Они сказали, что это великая честь».

Я смотрел на свою мать и не мог произнести ни слова. Все её странности, весь её страх, вся наша уединённая жизнь — всё это было эхом того ужаса, что произошёл с ней в той белой кладовой. Мой отец… у меня никогда не было отца-человека.

«А что родилось?» — спросил я, уже зная, что не хочу слышать ответ.

«Оно сказало, что скоро будет великое землетрясение в Кобэ, — безжизненным голосом ответила она. — Они были очень довольны. За это мне позволили уйти. С ребёнком».

Она посмотрела на меня.

«С тобой». 

И в этот момент я окончательно понял весь ужас. Кудан даёт одно пророчество. А его брат-близнец, который рождается человеком… что делает он? Я сижу здесь и пишу это, потому что не знаю, что мне делать. Моя кровь проклята. В моих жилах течёт что-то нечеловеческое. Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я ищу в своём лице черты монстра. Я не знаю, кто я. Сын женщины или порождение кошмара.

 

4. Деревня Зеркал

Когда я был маленьким, я часто проводил летние каникулы у дедушки в деревне. Это было крошечное поселение, затерянное глубоко в горах, всего на пару десятков домов. Я любил это место за его красивую природу, но была в нём одна вещь, которая всегда казалась мне странной.

На каждом доме, без исключения, висели маленькие, круглые зеркала. Они были повсюду: над входными дверями, на рамах окон, под карнизами крыш. Некоторые дома были буквально усеяны ими. Будучи ребёнком, я не особо задумывался об этом. Мне казалось, это просто такое местное украшение.

Однажды, когда мне было лет десять, я играл во дворе с мячом и случайно попал в одно из зеркал на стене дедушкиного дома. Оно треснуло и упало на землю, разлетевшись на осколки.

Из дома тут же выбежал мой дедушка. Я думал, он будет меня ругать, но он был не злым. Он был смертельно напуган. Его лицо было белым как полотно. «Быстрее, помоги мне!» — крикнул он. Он схватил веник и совок, и мы вместе тщательно собрали все до единого осколки. Затем он достал из сарая новое, точно такое же зеркальце и торопливо прибил его на место разбитого. После этого он достал маленькую щепотку соли, бросил её на то место, где разбилось зеркало, и что-то тихо пробормотал себе под нос.

Вечером, когда мы сидели за ужином, он был очень тихим. Наконец, он посмотрел на меня и сказал: «Думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять. Я расскажу тебе, зачем нужны эти зеркала».

Он рассказал мне легенду, которую в их деревне передавали из поколения в поколение.

«Давным-давно, — начал он, — с той горы, что возвышается над деревней, начало спускаться ‘нечто’. Никто не знает, что это. У него нет имени. Мы зовём его просто ‘То, что отражается’. Оно приходит в сумерках и бродит по деревне до рассвета. Оно ищет, во что бы ему ‘войти’».

Дедушка объяснил, что это существо не имеет своей собственной формы. Оно копирует то, что видит. Если оно заглянет в пустой дом, оно может принять форму стула или стола. Но хуже всего, если оно увидит человека.

«Оно не может войти в дом, где есть люди, — продолжал дедушка, понизив голос. — Но оно может заглянуть в окно. Если оно увидит твоё отражение в оконном стекле, оно ‘запомнит’ его. И с этого момента оно начнёт на тебя охоту. Оно будет преследовать тебя, где бы ты ни был. И однажды ночью оно придёт за тобой, чтобы занять твоё место. С виду ты останешься прежним, но внутри это будешь уже не ты».

У меня по спине пробежал холодок.

«А зеркала?..» — прошептал я.

«Зеркала — наша единственная защита. ‘Оно’ боится собственного отражения. Увидев себя в зеркале, оно пугается и уходит. Поэтому мы и вешаем их повсюду, особенно на окнах и дверях. Мы создаём барьер, чтобы оно не смогло увидеть отражения тех, кто живёт внутри».

Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

«Когда ты разбил зеркало, ты создал брешь в нашей защите. На несколько минут стена нашего дома стала ‘слепой’. Этого времени могло хватить, чтобы оно заглянуло внутрь и увидело кого-то из нас. Поэтому я так испугался».

Я больше не задавал вопросов. Той ночью я не мог уснуть, постоянно всматриваясь в тёмное окно своей комнаты.

Я вырос и больше никогда не возвращался в ту деревню. Дедушки уже давно нет в живых. Но эта история навсегда осталась со мной. Иногда, проходя мимо витрины магазина и мельком увидев своё отражение, я замираю на секунду. И внимательно всматриваюсь, пытаясь убедиться, что в нём нет ничего… неправильного. Пытаясь убедиться, что тот, кто смотрит на меня из стекла — это всё ещё я.

 

5. Гости

Я вырос в старом, большом доме в сельской местности. Моя семья была довольно зажиточной, и наш дом передавался из поколения в поколение. В детстве моя жизнь была спокойной и счастливой, за исключением одной странной и пугающей вещи. Это была наша семейная «традиция».

Примерно раз в год, иногда реже, мой отец объявлял: «Скоро прибудут ‘Гости’».

После этих слов в доме начиналась тихая паника. Мать и бабушка молча принимались за работу. Они готовили одну конкретную комнату в самом дальнем и старом крыле дома. Это была большая комната с татами, которую никогда не использовали. Они заносили туда низкий столик и несколько подушек для сидения. На столик ставили пустую посуду и палочки. Затем они плотно закрывали сёдзи — бумажные раздвижные двери.

Правила в день прихода «Гостей» были абсолютными и нерушимыми:

1. После заката все члены семьи должны собраться в главной гостиной в противоположном конце дома.

2. Никто не имеет права покидать эту комнату до рассвета.

3. Нужно вести себя так, будто в доме больше никого нет. Нельзя шуметь, громко разговаривать и, самое главное, ни при каких обстоятельствах нельзя идти в то крыло дома.

Когда я был совсем маленьким, я просто сидел вместе со взрослыми, не до конца понимая, что происходит. Я видел страх на лицах моих родителей. Мы сидели в полной тишине, и иногда со стороны комнаты для гостей до меня доносились странные звуки. Это не были голоса людей. Это было что-то похожее на тихое перешёптывание на незнакомом языке, смешанное с влажными, чавкающими звуками. Иногда я слышал глухой стук, будто что-то тяжёлое уронили на татами. Мой отец в такие моменты лишь сильнее сжимал мои плечи и шептал: «Не слушай».

Когда мне исполнилось десять лет, любопытство пересилило страх. Я не мог больше терпеть эту тайну. Кто эти «Гости», которых все так боятся, но при этом принимают?

В очередную ночь их «визита», когда мои родители и бабушка сидели в гостиной, я сказал, что мне нужно в туалет. Отец посмотрел на меня тяжёлым взглядом, но кивнул. Туалет находился рядом, и я, вместо того чтобы пойти туда, на цыпочках прокрался по тёмному коридору в сторону запретного крыла. Звуки становились громче. Я отчётливо слышал бормотание нескольких голосов. Я подошёл к сёдзи гостевой комнаты. Бумага на двери была старой, и в одном месте была крошечная дырочка. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат внутри. Я зажмурился, а потом заставил себя прильнуть к дырочке и посмотреть.

То, что я увидел, до сих пор стоит у меня перед глазами. В комнате, освещённой тусклым светом, который исходил от непонятного источника, вокруг столика сидели три фигуры. Это не были люди.

У одного было длинное, как у лошади, лицо, но с человеческими глазами без век. У второго вместо головы было что-то похожее на месиво из тёмных лент, которые постоянно шевелились. Третья фигура была похожа на огромную, раздутую женщину с совершенно белой кожей и множеством маленьких, похожих на паучьи, рук.

Они не ели еду с тарелок. Они ели то, что лежало на самом столике.

На столике, связанный и с кляпом во рту, лежал человек. Он был ещё жив. Его глаза были широко раскрыты от ужаса, а по лицу текли слёзы. А эти существа медленно, методично отрывали от его тела куски и ели их.

Я не мог закричать. Я просто оцепенел. И в этот момент существо с лошадиным лицом перестало жевать. Оно медленно, очень медленно повернуло свою голову и посмотрело прямо на дырочку в сёдзи. Прямо на меня.

Я не помню, как закричал. В следующий миг меня схватил отец, который, видимо, почувствовал неладное и пошёл за мной. Он зажал мне рот и утащил обратно в гостиную. Звуки из гостевой комнаты резко прекратились.

В ту ночь никто в нашей семье не спал. Отец был в ярости и ужасе одновременно. «Ты всё испортил! — шипел он. — Они не должны были знать, что мы знаем! Это был наш договор!»

На следующее утро комната для гостей была пуста. Никаких следов. Только порванная подушка в углу.

После той ночи всё изменилось. Нашу семью начали преследовать несчастья. Дедушкин бизнес разорился. Бабушка тяжело заболела и умерла. Через несколько лет в автокатастрофе погибли мои родители. Я остался один. Я продал тот дом и переехал в город, пытаясь сбежать от прошлого. Но я знаю, что договор был нарушен. Наши предки заключили сделку с этими существами: они приводят им «еду» — бродяг, заблудившихся путников, — а существа даруют семье процветание. Но главное условие было — полное невмешательство и притворное неведение. Я нарушил его.

Я не знаю, что это за существа. Но я чувствую, что они больше не ждут приглашения в старом доме. Теперь, когда семьи почти не осталось, они ищут последнего, кто о них знает. Они ищут меня.

 

6. Подмена

У меня был лучший друг. Назовём его Тацуя. Мы были неразлучны с самого детства — выросли в соседних домах, ходили в одну школу, поступили в один университет. Я знал его лучше, чем самого себя: все его привычки, как он смеётся, его любимые блюда, истории из нашего прошлого. Мы были как братья.

На вторых каникулах в университете Тацуя решил в одиночку съездить на пару недель в путешествие по стране. Я немного завидовал, но пожелал ему удачи. Он уехал, полный энтузиазма.

Когда он вернулся, я был первым, кому он позвонил. Мы встретились в кафе. Он выглядел так же, как и всегда. Но когда он начал говорить, я почувствовал… что-то не то. Это было почти незаметное, интуитивное ощущение. Его улыбка была чуть шире. Он рассказал о своей поездке, но как-то слишком гладко, без тех мелких, забавных деталей, которые всегда были свойственны его рассказам. Я списал это на усталость после долгой дороги.

Но странности продолжались. Через несколько дней мы сидели у меня дома и смотрели старое комедийное шоу, от которого мы раньше ухахатывались до слёз. Тацуя сидел с каменным лицом. Он не смеялся. Я рассказал старый прикол, который был понятен только нам двоим. Он посмотрел на меня с пустым выражением и спросил: «Это смешно?»

Я начал замечать и другие вещи. Он стал путать мелкие детали нашего прошлого. Однажды он упомянул, что в детстве у нас была собака по кличке Коро, хотя нашу собаку звали Поти. Когда я его поправил, он просто пожал плечами: «А, да, точно, Поти. Забыл». Тацуя никогда бы такого не забыл.

Я начал отдаляться от него. Каждый разговор вызывал у меня дикий дискомфорт. Я пытался поговорить с нашими общими друзьями, но никто ничего не замечал. «Ты чего? — говорили они. — Тацуя в полном порядке. Может, это у тебя проблемы?»

Я начал думать, что схожу с ума. Может, я просто придираюсь? Может, люди меняются, и я не могу с этим смириться? Я почти убедил себя в этом. Как-то раз мы сидели в баре, и Тацуя рассказывал какую-то историю. Он жестикулировал. И я заметил, что он правша. Он держал палочки для еды и стакан в правой руке. Но мой друг, Тацуя, которого я знал всю свою жизнь, был левшой.

Весь оставшийся вечер я смотрел на него, и всё моё нутро кричало: «Это не он». Этот человек выглядел как Тацуя, говорил как Тацуя, у него были воспоминания Тацуи, но это был не он. Это была подделка. 

Я не выдержал. На следующий день я пришёл к нему домой и выложил всё. «Кто ты? — спросил я. — Ты не Тацуя. Где он? Что ты с ним сделал?»

Он выслушал меня спокойно. На его лице не дрогнул ни один мускул, а когда я закончил, он посмотрел на меня с выражением искреннего беспокойства. 

«Слушай, — сказал он мягким, участливым голосом. — Я вижу, ты не в порядке. Я волнуюсь за тебя. Мы дружим всю жизнь, и мне больно видеть тебя таким. Может, тебе стоит поговорить с кем-нибудь? Отдохнуть? Я твой друг, и я всегда буду рядом».

Его реакция была настолько идеальной, настолько убедительной, что я на секунду засомневался в собственном рассудке. Он не защищался, не злился, проявлял заботу, и это было страшнее всего. Я ушёл от него полностью разбитым.

Развязка наступила через месяц. Мне позвонили из полиции префектуры Акита — того самого региона, куда Тацуя ездил в путешествие.

«Мы нашли рюкзак, принадлежащий вашему другу, Тацуе [его фамилия], — сказал полицейский. — Один из туристов нашёл его у подножия горы. Самого молодого человека нигде нет. Мы звоним вам, так как вы указаны в его телефоне как контакт на случай ЧП».

Я поехал туда. Мне отдали рюкзак, и внутри, среди вещей, я нашёл его дневник. Последние несколько записей были написаны неровным, паническим почерком.

«Третий день. За мной кто-то идёт. Он выглядит в точности как я. Вчера он сидел напротив меня в местной забегаловке. Он улыбнулся и помахал мне. Я чуть не сошёл с ума».

«Четвёртый день. Он заговорил со мной. Он спросил, как звали мою первую собаку. Спросил, где мы с лучшим другом прятали сигареты в старшей школе. Он выпытывал у меня мою жизнь. Я убежал от него, но он знает, где я остановился».

«Пятый день. Я не могу больше. Он везде. Он сказал, что моя жизнь кажется ему очень интересной, и он хотел бы её попробовать. Он сказал, что он будет лучшим ‘мной’, чем я сам. Он пообещал, что обо всех позаботится. Сейчас он стоит под моим окном. Я ухожу в горы, может, там смогу…»

На этом запись обрывалась.

Я сидел с этим дневником и всё понял. Мой друг не изменился. Моего друга убили и заменили. Тот, кто сейчас живёт в его квартире, ходит на его лекции, обнимает его родителей — это существо, которое украло его личность.

Я вернулся в Токио. Что мне было делать? Пойти в полицию и сказать, что мой лучший друг — самозванец? Меня бы отправили в психушку. Я — единственный, кто знает правду, но я ничего не могу доказать.

Я пишу это, потому что больше не могу держать это в себе. Я иногда вижу его издалека. Он гуляет с девушкой Тацуи, смеётся с его родителями. И все они так счастливы. Он действительно, как и обещал, стал лучшей версией моего друга. А я просто стою и смотрю, зная, что настоящий Тацуя сгнил где-то в горах префектуры Акита. И я ничего, абсолютно ничего не могу с этим поделать.

 

7. Рёмэн Сукуна

Эта история началась со смерти отца моего друга. Мой друг, назовём его Акира, был сыном настоятеля небольшого буддийского храма в префектуре Иватэ. После похорон мы с Акирой и несколькими другими друзьями помогали разбирать вещи покойного.

В старом хранилище, заваленном древними свитками и ритуальной утварью, мы наткнулись на длинный деревянный ящик, похожий на те, в которых хранят мечи. Он был обмотан верёвками-симэнава, а на крышке были наклеены многочисленные бумажные талисманы-офуда, почерневшие от времени. На самой коробке было написано всего два иероглифа: «Рёмэн Сукуна».

Мы спросили у дедушки Акиры, главного священника храма, что это такое. Увидев ящик, старик побледнел. «Не трогайте это, — сказал он строгим голосом. — Ваш отец завещал, чтобы этот ящик никогда не открывали. Его нужно передать храму в Киото, как только представится возможность».

Разумеется, это только подогрело наше любопытство. Поздней ночью, когда старый священник уже спал, мы вчетвером снова пробрались в хранилище. Мы решили просто «заглянуть». С трудом развязав узлы и сорвав талисманы, мы открыли ящик.

Внутри, на подстилке из шёлка, лежала странная мумия. Она была маленькой, не больше метра в длину. И она была чудовищной. У неё было две головы, смотрящие в противоположные стороны, четыре руки и четыре ноги, также растущие из одного туловища в разные стороны. Будто двух людей-карликов срастили спинами. Лица мумии были искажены в гримасе агонии.

От неё исходил странный, тошнотворно-сладкий запах. Мы в ужасе захлопнули крышку, кое-как замотали ящик верёвками и поклялись друг другу никогда не говорить о том, что видели.

Через несколько дней я уехал обратно в Токио. А через месяц мне позвонил Акира. Его голос был полон паники. Он рассказал, что после того, как мы открыли ящик, в их деревне начались несчастья. Сначала случился небольшой, но разрушительный оползень. Затем в соседнем городе произошёл пожар на заводе. Двое наших друзей, которые были с нами в ту ночь, попали в аварию — один погиб, второй оказался в больнице с тяжёлыми травмами. Дедушка Акиры слег с неизвестной болезнью.

Акира был уверен, что это всё из-за того, что мы открыли ящик. Я решил вернуться в его деревню, чтобы помочь ему разобраться.

В храме нас ждал больной дедушка Акиры. Он понял, что мы сделали, и решил, что скрывать правду больше нет смысла. Он отдал нам старый дневник, который вёл отец Акиры.

Из дневника мы узнали ужасающую историю.

Этот ящик и его содержимое были проклятием, которое их семья священников пыталась сдержать на протяжении нескольких поколений. Рёмэн Сукуна — это реально существовавший в древности демон или могущественный колдун, которого победили, а его тело расчленили. Но эта мумия была не им.

В эпоху Эдо группа еретиков-буддистов, пытаясь обрести бессмертие и власть, провела чудовищный ритуал. Они похитили сиамских близнецов и при помощи чёрной магии и алхимии создали из них это существо — искусственного Рёмэн Сукуна. Они верили, что он станет их божеством-покровителем. Но они создали лишь сосуд для бедствий. Этот объект, где бы он ни находился, притягивал к себе несчастья: землетрясения, тайфуны, пожары, эпидемии.

Предки Акиры были экзорцистами, которым удалось отнять мумию у культа. Но уничтожить её было невозможно. Единственное, что они могли сделать — это запечатать её и постоянно перемещать с места на место, из одного храма в другой, чтобы её губительная аура не успевала накопиться в одном месте и вызвать катастрофу. Отец Акиры был последним хранителем. Он должен был передать ящик в другой храм, но не успел из-за своей внезапной смерти.

Открыв ящик, мы сломали древнюю печать. Проклятие начало вырываться наружу.

Дедушка сказал, что есть только один способ всё исправить — провести ритуал повторного запечатывания. Но для него нужен был «якорь» — человек, который добровольно свяжет свою жизненную силу с проклятием, чтобы удержать его внутри ящика. Это означало медленную и мучительную смерть в течение нескольких лет.

Акира, чувствуя свою вину, вызвался стать якорем.

Я не буду описывать сам ритуал. Скажу лишь, что это была самая страшная ночь в моей жизни. Мы провели его в главном зале храма, с этой мумией в центре. Весь храм дрожал, свечи гасли, а из темноты доносились голоса, шепчущие на мёртвых языках.

Когда всё закончилось, Акира выглядел так, будто постарел на десять лет.

Прошло много времени. Акира умер через пять лет после ритуала, как и предсказывал его дед. Он угасал медленно, его тело слабело, но он до самого конца оставался в здравом уме, считая, что искупает свою вину. Несчастья в его регионе прекратились.

Я единственный, кто остался в живых из тех четверых, кто был в ту ночь в хранилище. Иногда я думаю, что проклятие не исчезло, а просто затаилось. А может, оно передаётся не только через физический контакт, но и через саму историю. И теперь, рассказав её вам, я, возможно, сделал вас новыми носителями этого проклятия.

 

8. Гора за домом

Когда я был ребёнком, каждое лето я проводил у дедушки и бабушки в деревне. Это было лучшее время. Их дом стоял на самом краю деревни, и сразу за ним начинался густой лес, который покрывал гору. Я обожал своих дедушку и бабушку. Дед был тихим, добрым и сильным человеком, который научил меня ловить рыбу. Бабушка была самой заботливой женщиной на свете. Но сейчас, будучи взрослым, я понимаю, что мои счастливые детские воспоминания были лишь ширмой для чего-то очень тёмного.

Я вспоминаю странные вещи, которые тогда казались мне просто причудами.

Например, дедушка иногда уходил на «прогулку» на гору за домом. Он брал с собой только флягу с водой и большой охотничий нож, который он называл своим «инструментом для веток». Он уходил на целый день и возвращался поздно вечером, всегда смертельно уставший и перепачканный в земле. Бабушка встречала его у порога, молча забирала его грязную одежду и сразу же сжигала её в печи для мусора.

Бабушка строго-настрого запрещала мне ходить на ту гору. «Там живёт плохой дядя, — говорила она. — Он может тебя обидеть. Никогда не ходи туда один». Я думал, она просто пугает меня, чтобы я не заблудился.

Иногда, когда ветер дул со стороны горы, я слышал странный, ритмичный звук. Тук… тук… тук… Будто кто-то очень далеко рубил дерево. Но звук был каким-то глухим и прерывистым.

Самое странное воспоминание — о красном мячике. Однажды я играл у кромки леса и нашёл в кустах маленький красный резиновый мяч. Я очень обрадовался и побежал показать его бабушке. Когда она увидела его, она не улыбнулась. Её лицо исказилось от такого ужаса, какого я никогда не видел. Она вырвала мяч из моих рук, отнесла его на задний двор и сожгла вместе с дровами, что-то бормоча себе под нос. Я тогда сильно обиделся на неё, не понимая, в чём дело.

Годы шли. Я вырос, дедушка и бабушка умерли. Я почти не вспоминал об этих странностях, пока несколько месяцев назад не решил разобрать старые вещи в их доме, который перешёл мне по наследству. На чердаке я нашёл запертый сундук. Внутри лежали старые дедушкины вещи и пачка пожелтевших газетных вырезок.

Это были местные газеты того периода, когда я был ребёнком и гостил у них. Все они были посвящены одной теме.В нашей префектуре в те годы орудовал серийный убийца. Он сбежал из психиатрической лечебницы. Его целью были маленькие дети. Он похищал их, уводил в лес и… Газеты не вдавались в подробности. Полиция всей префектуры не могла его найти. Он был как призрак. В вырезках были фотографии пропавших детей. Маленькая девочка в розовом платье. Мальчик в бейсбольной кепке. Последняя статья в подшивке была о девочке по имени Аяко. Она пропала из соседней деревни. Её особые приметы: «была одета в синий сарафан, на ногах белые носочки, с собой у неё был её любимый красный резиновый мячик».

У меня перед глазами всё поплыло. Красный мячик.

Я сидел на пыльном чердаке, и разрозненные кусочки мозаики начали складываться в одну чудовищную, невыносимую картину.

«Плохой дядя», который живёт на горе.

Дедушкины одинокие «прогулки» с охотничьим ножом.

Ритмичный, глухой стук, который я принимал за рубку дров.

Бабушкин ужас при виде найденной мной игрушки.

Одежда, которую она сжигала, чтобы уничтожить следы… и запах.

В деревне не было никаких монстров. Не было никаких ёкаев или призраков.

Был маньяк. Маньяк, который прятался в лесу на горе за их домом и охотился на детей.

И мой добрый, тихий дедушка, видя, что полиция бессильна, сделал то, что считал своим долгом. Он не на прогулку ходил. Он ходил на охоту. Он в одиночку выслеживал этого зверя, который поселился в его лесу. А бабушка прикрывала его, смывая кровь, сжигая улики и оберегая меня, своего внука, от этой страшной правды.

Ритмичный стук, который я слышал, был не звуком топора, рубящего дерево. Это был звук лопаты, бьющей о камни. Дедушка не просто убил его. Он, видимо, находил то, что оставалось от жертв, и хоронил их по-человечески.

Я сидел на полу и плакал, но не от страха, а плакал от осознания того, какую ношу мои дедушка и бабушка молча несли всю свою жизнь, чтобы я мог беззаботно играть во дворе. Весь ужас моей «страшной» детской тайны заключался не в монстре. А в том, что его не было. Были только люди. Один — воплощение абсолютного зла. И другой — мой дед, который был вынужден в одиночку спуститься в ад, чтобы это зло остановить.

Материал канала (с) Pepesis  \ Оформление и иллюстрации Archaic Heart

Аудио-версия сборника: