Резня в Доме‑Маяке

 Преступление, слишком ужасное для слов. Настолько ужасное, что оно исчезло с первых полос, едва в общественное пространство начали просачиваться детали. Представьте, каким чудовищным должно быть преступление, чтобы свора стервятников, дерзающая называть себя прессой, тихо отпустила из рук сенсацию — скандал из богемной тусовки. Массовое убийство такой степени, что без исключений каждый первый прибывший на место — медик, спасатель, полицейский — либо уволился, либо был отправлен в отпуск по состоянию. Тридцать восемь человек. Один новогодний вечер. Один выживший.

Один убийца.

Один убийца, который в кровавом вихре — ножом, огнём, ударами — прорубал себе путь сквозь зал, полный гостей и обслуживающего персонала.

Одного убийцу нашли в саду его дорогого дома в Голубых горах — со стейковым ножом, вбитым по рукоять в лоб.

Собственными руками.

Газеты осмеливались писать лишь про «безумие» и «резню». Фотографии добыть было почти невозможно, и всё же я слышал, что редактор Sydney Morning Herald отказался ставить на первую полосу единственный снимок интерьера Дома‑Маяка, который успел сделать их фотограф. Вместо этого медиа играли на «человеческой ноте», противопоставляя зверству того, кто принёс миру столько горя: фотографии жертв и рыдающих семей, снимки предполагаемого убийцы в больничной палате, где его лицо наполовину скрывал толстый слой бинтов.

Малакай Дюран когда‑то был любимцем сиднейской архитектурной сцены. Его называли «новым Фрэнком Ллойдом Райтом», коллеги превозносили его чувство «потока», «пространства» и «света». Должен признаться: как дилетант я плохо понимал, что конкретно это означает применительно к архитектуре. Меня, психиатра, назначили прокуратурой штата экспертно оценить психическое состояние Дюрана перед судом. Прокурор не верил в линию защиты — невменяемость, на которой настаивали адвокаты Малакáя, — но у меня сомнений почти не было. Здравомыслящие люди не рубят друзей и родных на праздниках. И уж точно не в разгар новогодних каникул.

Шрам на лбу Дюрана казался крошечным в сравнении с травмой: чуть правее центра, всего в дюйме над бровью. Его правый глаз — карий, стеклянный и расфокусированный — чуть запаздывал за левым, синим, когда в среду утром он перевёл на меня взгляд при входе в кабинет. Из врачебного отчёта я знал: в припадке безумия он вогнал стейковый нож себе в череп и забивал его глубже, ударяя головой о стену, пробив кость и войдя в передние отделы мозга. А затем, каким‑то образом оставаясь в сознании, водил лезвием взад‑вперёд, пока его правая височная доля не превратилась в месиво из крови и жира.

Я сел напротив Малакáя Дюрана — массового убийцы.

— Доброе утро.

Едва заметное движение левого века, наполовину скрытого под занавесью вялых, когда‑то кудрявых чёрных волос, — вот и всё, чем Малакáй показал, что слышит меня.

— Меня зовут доктор Рэймонд Хантер, и… — Я запнулся. Этот спич я произносил десяткам пациентов, но слова в этот раз казались тухлыми. Взгляд «здорового» глаза Дюрана требовал большего, чем стандарт. Я на секунду позволил себе честность: — Я здесь, чтобы оценить ваше состояние перед судом, мистер Дюран. — И, вернувшись к привычному тексту, добавил: — И немного лучше с вами познакомиться.

Дюран едва заметно улыбнулся; сожаление и печаль скользнули по лицу, пока он наблюдал, как я устраиваюсь в кресле.

Я не торопился, прикидывая тактику. После бойни Дюрана ввели в медикаментозную кому — на два месяца (примерно на шесть недель дольше, чем прогнозировали врачи). Когда он очнулся, несколько дней подряд только кричал, несмотря на попытки и усыпить, и вразумить. Я боялся неловким словом столкнуть его обратно в ту тьму, откуда он так чудом выбрался. Нужно было «нащупать» местность — понять рельеф, прежде чем шагать в незнакомое.

— С чего бы вы хотели начать? — спросил я, отдавая ему контроль.

— Муза мне солгала, — просто сказал он.

— Ваша муза? — уточнил я.

Малакáй покачал головой, глядя в окно:

— Не моя. Муза дома. Она оказалась фальшивой.

Я нахмурился:

— Вам не понравился дом?

Он снова покачал головой, упрямо избегая моего взгляда:

— Нет. Дом был прекрасен, но… — Он сглотнул; на глазах выступили слёзы. — Испорчен.

Я сделал паузу, глубоко вдохнул. Хотелось забросать его вопросами, но было видно — он на грани. Любопытство придётся сдержать.

— Она мне солгала, — снова повернулся он ко мне; правый глаз дёрнулся, пока он гнал слёзы обратно. — Как ангел может лгать? — Он всхлипнул и осел, согнувшись в кресле.

Это был искренний вопрос — крик о помощи человека, потерявшегося в шторме. Я начал узнавать отдельные черты того пейзажа, где блуждал Малакáй Дюран. Я медленно кивнул и заговорил:

— Малакáй, вижу, вам тяжело. Я хочу помочь, но мне нужно, чтобы вы говорили со мной.

Он поднял на меня взгляд, глубоко вдохнул, кивнул.

— Мы не будем открывать двери, которых вы не хотите открывать, — продолжил я. — Я, возможно, буду задавать вопросы, но отвечать или нет — решаете вы. Вы управляете тем, как вернуться домой. Я лишь помогаю.

Малакáй улыбнулся — и, клянусь, он мне понравился. В этих глазах было добросердечие, какая‑то невинность, совсем не вяжущаяся с тем ужасом, что он сотворил.

— Нельзя открыть не ту дверь, — хрипло усмехнулся он, горько.

— Расскажите о своих му-зах? — специально употребил я множественное число, делая ставку на интуицию.

Он кивнул, выпрямился:

— Я думал, у меня просто талант к пространствам, понимаете? — Опять та же виноватая улыбка. — Я называл их «музами», потому что творческие люди так делают, верно? — Новая волна боли прошла по его лицу. — Но дом… Это было больше, чем «вдохновение». Это было… — Его передёрнуло. — Док?

— Я здесь, — сказал я. — Что?

— Что, если то, что каждый день дарило тебе радость… однажды оказалось работой на кошмар? — нижняя челюсть у него задрожала.

— Ангел? — спросил я. — Она заставляла вас делать что‑то плохое?

Малакáй пожал плечами:

— Тогда мне так не казалось.

Я кивнул, стараясь, чтобы это выглядело понимающим:

— Она просила вас причинить вред друзьям?

Он отпрянул, словно я ударил его, свернувшись клубком в кресле напротив:

— Нет! — отрезал ровно. — Это дом! — завыл он. — Я построил для неё клетку, а она заставляла меня смотреть, как она кормится. Как ест их изнутри! — Малакáй начал раскачиваться взад‑вперёд. — Они больше меня не обманут. Больше не используют. — Теперь он шептал, уставившись в пустоту: — Я этого не сделаю. Не сделаю. Не сделаю… — Он сжал колени, закручиваясь всё туже какой‑то внутренней пружиной.

— Малакáй? — мягко позвал я.

— Она их ела! — заорал он, одним прыжком вскочил на журнальный столик; столик качнулся, опрокинулся, он ринулся ко мне лицом в лицо. Я оттолкнулся от его рывка — и мы оба полетели, крича: я — зовя охрану, он — снова и снова: — Это не я! Это не я!

Я дёрнул язычок банки колы — руки ещё дрожали — и приложил её к губам. Адреналин адреналином, но сейчас бы не отказался от чего‑нибудь покрепче. Закрыл глаза, дышал глубоко, считая вдохи. На десятом отпустило. Я повернулся к стопке отчётов и фотографий на столе. Материал из разряда ночных кошмаров — но я собрался и углубился в заключения судмедэкспертов: искал хоть что‑то, что рифмовалось с бредом Малакáя. «Она их ела», — сказал он, — «изнутри». Я больше читал, чем смотрел снимки. Медицинское образование у меня было, но фотографии той бойни… это было что‑то совсем иного порядка. Ни в одном отчёте я не встретил прямых «следов укусов», но несколько деталей показались странными.

В одном отчёте об убитом пожилом мужчине говорилось: «дерма и верхняя полая вена разорваны как острым предметом. Морщинистые края раны напоминают выходное отверстие. На спине соответствующего входа нет. Возможно, серрейторное лезвие? Потребовалась бы исключительная сила».

Это уже было неладно само по себе, но эксперт позже приписал на полях: «следов инструмента на рёбрах под раной нет».

Я подумал: не так уж странно, если лезвие входило горизонтально.

Но это была не единственная странность. В следующем отчёте — смертельная травма головы: «рана примерно 84 мм длиной и 3 мм шириной. Отсутствие костной крошки вокруг указывает на ротационный режущий инструмент». Между строк кто‑то приписал: «как, чёрт возьми, он удерживал их неподвижно для всего этого?» — и продолжил: «но костной пыли нет. Он что, всё вычистил?»

Я нахмурился и взял следующий отчёт:

«лучевая и локтевая кости, судя по всему, извлечены с хирургической точностью и затем вонзены в глазницы мисс Деннинг (см. отчёт №17 по делу), один продольный разрез от локтя до запястья и поперечные перпендикулярно первому. Ранение указывает на экстремальную точность; следы на костях — единичный рез чрезвычайно острым лезвием. Синяки и сосудистый спазм говорят о прижизненном повреждении. Как указано в отчёте №17, кости должны были быть очищены перед последующим использованием».

Я пролистал к отчёту о мисс Деннинг:

«обе бедренные кости раздроблены тупым воздействием. Синяки у мест перелома указывают на точечные удары радиусом, сходным с кулаком взрослого мужчины». Чья‑то приписка красной ручкой: «невозможно». И далее: «отсутствие повреждений кистей у мистера Дюрана исключает это объяснение. Причина смерти — травма глаз и черепа из‑за ранений предплечьями мистера Джексона. Отсутствие крови и ткани на внешней поверхности костей предполагает их очищение неизвестными реагентами перед использованием».

Я покачал головой. Я мог понять нежелание прокурора принимать невменяемость как защиту. Несомненно, Дюран — безумен. Но настолько собран, чтобы проводить хирургические иссечения и «обезжиривать» кости так, что не осталось следов? Это совсем не походило на человека, которого я видел час назад. Губы сжались в тонкую линию. Меня начинало терзать ощущение, что из меня делают дурака.

Днём я взял отгул и уехал в Голубые горы — туда, где Дюран впервые торжествовал и где пал. Новый корпус художественной галереи Литгоу — две истории плавно изогнутой матовой стали и стекла. Но главное — как корпус ловил дневной свет: казалось, он удерживает его, становясь ярче, даже когда день сдаёт позиции ночи. Воздух внутри, словно покалывал; столбы жидкого золота медленно скользили по полу, один за другим подчеркивая экспонаты. Гений Дюрана подчинил себе даже солнечный свет: солнечные пятна двигались с чуть разной скоростью.

— Восхищаетесь «туром Дюрана»? — раздалось рядом. Я обернулся: невысокая, крепкая женщина, толстые очки ловят отблески. Она смотрела на меня, смотрящего на шествие солнечных лучей по плитке.

— «Тур Дюрана»? — приподнял бровь я.

— Это часть архитектуры, — она кивнула на наклонные окна в углу. На лацкане значок: «Шейла Грин, куратор». Длинные почти белые волосы, чёрная одежда, вязаная шаль, тяжёлое серебряное ожерелье — добродушная ведьма. Я даже представил у неё домик где‑нибудь в лесу.

Я перевёл взгляд с Шейлы на окна и обратно:

— Как?

Шейла улыбнулась:

— В каждом стеклопакете разные материалы. Где‑то стекло, где‑то лекссан, разная толщина. А в некоторых между слоями — азот или аргон.

Я кивнул; школьная физика всплыла из глубин памяти:

— Показатели преломления…

— Индексы, — машинально поправила она.

Я задрал голову — заворожённый скрытой неоднородностью «единого» фасада:

— Изобретательно. — Что‑то первобытное и одновременно умиротворяющее шевельнулось внутри: будто я смотрю на гору изнутри — заключённая в покой мощь, потенция камня, готовая взорваться скульптурой…

— Наводит на мысли, правда? — голос Шейлы окатил меня вёдром холодной воды, но она уловила выражение моего лица.

— На чувства, — поправил я. — Художники сюда приходят за атмосферой?

Шейла кивнула, глядя на скульптуры, выхватываемые лучами:

— Чаще — за ней, чем за экспонатами. — Она вновь посмотрела на меня: — Но вы не художник.

Я грустно кивнул, внезапно пожалев о жизненном выборе, который увёл меня из пути солнечных лучей Дюрана:

— Пожалуй. Но, глядя на это, хочется что‑то создать.

Шейла улыбнулась:

— Вы не один такой. По субботам мы ведём занятия. — Она слегка склонила голову, не зная, как классифицировать «логика» не на своём месте.

Я неловко рассмеялся:

— О нет. Я точно не художник.

— Но вы чувствуете… это? — спросила она.

— Это?

— Энергию пространства, — кивнула Шейла.

— Я… — Я осёкся. Я — человек рациональный; верю свидетельствам чувств, доверяю бритве Оккама и порядку мира. Но минуту назад меня почти накрыло чем‑то на грани религиозного опыта — от поэзии «индексов преломления». — Так вот оно что?

Шейла тепло хмыкнула:

— Мы видим больше, чем понимаем. А слова подбираем из того, что знакомо. — Она глянула через плечо на залы.

Я открыл рот, но вышло только дыхание. Шейла сейчас пользовалась моей же риторикой: «энергия» и «поток» — туманные ярлыки для того, как геометрия и эстетика пространства резонируют с человеческим мозгом. Как мы чувствуем дверной проём, который «чуть не прямой», или рамку, висящую «чуть не ровно».

— У мистера Дюрана, несомненно, был дар.

Шейла кивнула:

— Как говорят: гений и безумие — две стороны одной монеты.

— Вы считаете, он сумасшедший? — нахмурился я.

— Нет.

— Тогда что такое Дом‑Маяк?

— Ошибка, — в голосе её стало темно.

— Массовую резню «ошибкой» не назовёшь.

— Я про дом, — покачала головой Шейла. — Про архитектуру.

— Что вы имеете в виду?

— Вы его видели?

— Нет.

Шейла повернулась к лестнице:

— Подождите здесь. — И пошла.

— Зачем? — крикнул я ей вслед.

— Сейчас увидите.

Я ещё долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась, и вдруг ощутил что‑то позади. Обернулся: свет через стёкла вытянулся и начал менять цвет. Нет — это включились прожекторы, смонтированные у кромки кровли и имитирующие солнечные лучи, что уже дотянулись до дальней стены. Другие посетители тоже что‑то почувствовали: мужчина лет тридцати сразу направился к выходу; девушка в поздних подростковых прошла через луч на дальнем конце зала и дёрнулась, будто её обожгло. Я тоже ощутил. Воздух стал зловещим, и, хотя света было много, зал будто истекал им, темнел с каждой секундой. Сердце участилось — тело отвечало на невидимую угрозу. И внезапно всё оборвалось: прожекторы погасли.

Я повернулся к лестнице, уже собираясь бежать за куратором. На полпути вниз Шейла вышла из двери «только для персонала», посмотрела на меня — как бы понимая.

— Что это было?

— Не знаю. Мы называем это «антикражевая система». Потому что при её включении никто не желает оставаться в здании.

Я снова онемел.

— Гений мистера Дюрана не идеален, — сказала Шейла. — Сами видите.

— А Дом‑Маяк? — спросил я. — Это вторая сторона монеты?

Она кивнула.

Я кивнул в ответ, уже поворачиваясь уходить:

— Спасибо за экскурсию. — Я сделал три шага, и вопрос Шейлы застыл меня на месте:

— Вам не кажется странным, что никто не попытался ему сопротивляться? Что один человек не был повален тридцатью восьмью?

— Я думал, всех накачали, — сказал я.

— Делали токсикологию? — Она видела меня насквозь: пусть я и не из полиции, но, да, я «расследую». И пусть у меня была стопка аутопсий, я не заметил ничего про токсикологию. Я и не искал.

— Проверю, — сказал я.

Поток и пространство — вот ключи к «безумству» Малакáя Дюрана. Что бы ни происходило в галерее, когда включали прожекторы, нечто подобное должно было быть и в Доме‑Маяке. Шейла намекала именно на это. У Дюрана было острое, телесное понимание эстетики — и, возможно, при определённом свете оно толкнуло его гений через грань.

На следующее утро Малакáй был куда тише. Замкнутее. Сидел почти боком на диване, глядя в стену.

— Доброе утро, Малакáй.

Ответа не последовало, только правый глаз дёрнулся в мою сторону.

— Вчера я был в галерее Литгоу, — начал я. Тишина. — Эти солнечные лучи… «Тур Дюрана». Ничего подобного не видел. — Я выждал. Дыхание Малакáя участилось; он прижал колени к груди.

— Это было так просто, — прошептал он.

— Физика, — сказал я.

Он кивнул:

— Но люди об этом не думают. Смотрят вверх — всё одинаковое. И думают: магия.

— Это делает мир чуточку фантастичнее, — кивнул я.

— Ага, — он чуть распрямился.

— Расскажите о прожекторах, — попросил я.

— В галерее? — Он пожал плечами. — Импровизировал. Му… — Он замялся, правый глаз дёрнулся. — Муза сказала «нет». А я думал, справлюсь.

— Расскажите о музе галереи. Как она говорила с вами?

— Вы уверены, что это важно?

— Да. Мне нужно знать о ваших музе как можно больше.

— Они не «мои», — нахмурился он. — Они просто… есть. Это ощущение места, понимаете?

— Пусть так, — согласился я.

Он подался вперёд, локти на коленях, взгляд в пустоту — вспоминает:

— Старая галерея была монструозной бетонной коробкой, пытавшейся казаться авангардной. Внутри логика и порядок есть, но поток, энергия — не обходят пространство.

— И муза попросила это исправить?

— Как смог. Она показала как. Парковку переносить не хотели, но пристройка должна была быть на северной стороне. Старую фасадную стену внутрь штукатурить не хотели и проёмы в старое крыло резать — тоже. Но поток нового крыла должен проходить через старую коробку.

— Как завихрение на повороте реки, — предположил я.

Глаза Малакáя вспыхнули:

— Точно! Вы понимаете, да?

— Скорее, понимаю, что вы сделали. Но не почему это работает.

Он пожал плечами:

— Та же схема не сработала бы на другой стороне улицы.

— Почему?

— Ландшафт. Все думают — это «искусство». Но там и точность есть. По другую сторону — другой поток: дома, свет. Тонкости. Иногда даже пару метров всё смазывают: картинка остаётся, но она мутная.

— Как будто галерея — приёмник, — усмехнулся я. Но резкость его взгляда заставила меня замолчать.

— Теперь вы знаете правду, — сказал он.

— Дом‑Маяк?

Он кивнул:

— У дома три уровня. Средний зовёт верхний — пока не откроешь дверь на нижний. Тогда она вырывается.

— Три уровня? Я думал, там два. Вы подвал добавили?

Малакáй улыбнулся снисходительно, как ребёнку:

— Кабинет рядом со спальней. Откройте дверь из ванной хозяев в коридор и включите свет в шкафу кабинета. Увидите.

Меня осенило:

— Вы построили в Доме‑Маяке тайную комнату? Там что‑то есть?

Он всё так же по‑отечески улыбался:

— Полагаю, да. И оно там до сих пор.

— Что именно? — пересохшими губами спросил я.

— Узнаете, док, — вздохнул он.

— Но мы же…

— На сегодня хватит? — перебил он, вставая. — Я голоден.

Я позвонил прокурору и выбил разрешение посетить Дом‑Маяк. У ворот меня встретил полицейский в форме, лет сорока с небольшим. Пожал руку:

— Джеймс Фенвик, — сказал он, доставая ключи. Кнопка на брелоке — створки ворот поехали.

Мы пошли. Фенвик шагал в ногу рядом.

— Бывали внутри, док?

— Нет. Я должен оценить мистера Дюрана для суда, но он каждый раз закрывается, заставляет прыгать через обручи, — ответил я, глядя на дом, распластанный и низкий, с деревянной обшивкой. Тёплая жёлтая краска вызывала память о солнечном свете, белые наличники добавляли ощущения света.

— И что думаете, он спятил? — Фенвик задыхался, карабкаясь в гору.

— Не знаю. С одной стороны — эмоционально нестабилен, панически боится этого места, несёт про «ангелов‑предателей». — Я смотрел на здание. — С другой — разобрал тридцать восемь человек с точностью, не вяжущейся с психозом, и с жаждой крови, которая на него кричит.

— Вам повезло, что тут всё отмыли, — кивнул Фенвик. — Основное сняли, но пол пришлось вскрывать — чтобы достать Марию Эджуорт и одну из официанток.

Я застыл:

— Пол «вскрывать»?

— Впаяло их туда. Чёрт его знает как. Будто обжарило в момент — но только с одной стороны — и вплавило в пол. До самой плиты. — Он поднялся на крыльцо, одним движением сунул ключ, провернул, распахнул: — После вас, док.

Я вошёл и сразу почувствовал пространство. Это был самый странный дом из тех, что я видел. Впереди — небольшой трёхстенный тамбур, а за ним — семигранный зал, как и внешние очертания дома, достаточно большой, чтобы дать концерт. Несколько дверей вели в стороны. Даже с выключенным светом было светло. Над головой потолок уступал место комнатам, смотрящим внутрь, а затем взлетал в купол, утыканный круглыми окнами, словно наугад; завершали всё стеклянные щиты наверху. Вершина была метра на четыре этажа выше.

Я присвистнул.

— Ага, странное местечко, — кивнул Фенвик на потолок. — Но ещё страннее — вон, — показал на раздвижные стеклянные двери в пол по двум сторонам. — Почему никто не выбежал? Даже при двойном остеклении это несложно.

Я кивнул, вспоминая вопрос Шейлы. Если всех накачали, почему в аутопсиях нет токсикологии?

Я осмотрел пол: белый полированный мрамор, по которому текли тонкие чёрные «жилки». Несмотря на отсутствие нескольких плит, в раскладке угадывался рисунок: жилы закручивались спиралями от центра — семь лепестков, перекрывающих друг друга. Эффект был вычурнее, чем в галерее, но не менее впечатляющий. Цвета внутри повторяли наружные, создавая ощущение «улицы», но без зимнего холода за стеклом.

— Здесь есть подвал? — спросил я.

— Нет. Думаю, ничего под этим не возвести, не завалив всё к чёрту, — ответил он.

— Проведёте к хозяйской спальне?

— Средняя дверь, лестница наверх. Спальня прямо за подъёмом, — показал он.

Я кивнул. Фенвик извинился и вышел покурить:

— Если что — крикните.

Как только дверь закрылась, я почувствовал странное: история дома — его память о насилии — почти мгновенно отступила. Как и в галерее — тепло; свет, казалось, собирался даже в самых тёмных углах. Иллюзия на миг дала сбой, когда я обошёл место, где не хватало плит: тепло внутри словно скривилось, и я заметил несколько коротких коричневых волосков, торчащих прямо из бетона, будто их туда вбили с силой.

Я подавил дрожь и открыл дверь. Небольшой кабинет: вдоль стен книжные полки, слева — телевизор, между нами — диван. Лестница начиналась в дальнем углу и шла прямо вверх. Наверху — один коридор по периметру второго этажа. Слева небо уже розовело; загорались огни домов внизу, в долине, заявляя о себе среди деревьев. Балкон опоясывал дом, но я не стал срезать путь. Прошёл мимо комнат: библиотека, спортзал, гостевые — одна, две, три. Вторая лестница спускалась к маленькой комнатке при кухне. Наконец — кабинет, ванная хозяев и спальня Малакáя. Воздух наверху был тяжёлым; пылинки плясали в мутном свете. В кабинете было окно, выходящее в зал. Я щёлкнул выключателем, поднял жалюзи и посмотрел вниз — на рисунок пола.

Очевидный орнамент лепестков был выжат из естественных «жил» мрамора — заставленных течь в нужных кривых, — но в свет дневного захода выступали и тончайшие линии там, где им «не положено» быть: резы на отдельных плитах складывались в буквы и символы. Крошечные швы‑волоски в затирке образовывали надписи непонятного происхождения. Линии, не требуемые раскладкой, огибали цветок. Даже с недостающими кусками узор наполнял меня таким же спокойствием и ясностью, как в галерее. Я нахмурился — любопытство щекотало — и вернулся в коридор, чтобы открыть дверь в ванную. И тут, в углу дверной коробки, заметил странность: вровень с плоскостью дверного полотна, очищенная от белой краски — крошечная металлическая «пуговица». Я провёл по ней пальцем: без шлица — не винт. На косяке — такая же; и в дверях кабинета — тоже. Проверил спальню — аналогично. Получается, вдоль всего этажа на высоте колена идёт металлическое кольцо. Зачем? Следуя наитию, я смочил пальцы и коснулся контактов в дверях спальни. Ничего — никакого покалывания. Значит, не ток. Для чего же тогда? И тут я вспомнил про шкаф.

Я вернулся в кабинет и открыл дверцу шкафа. Обычный — прочные полки до середины, а наверху, прямо за выключателем, в карнизе над проёмом — небольшой люк, закрыт. «Посмотрим, что там у тебя, Малакáй», — усмехнулся я и щёлкнул.

Мир взорвался. Будто этот выключатель держал Вселенную. Я на миг провалился — и тяжёлый толчок в грудь отбросил обратно, в кабинет. Свет убежал, снаружи осталось чёрное ничто. Дом залился монохромным, а в остальное сцеживался больной синевато‑серый свет, сочившийся резкими углами и щелями… Я поднялся и заглянул через окно — и заорал.

Внизу из угловатых символов пола сочился тот же синевато‑серый свет. Из него выступали фигуры из ничего; они двигались к краям «цветка», а пустые головы смотрели на меня невидимыми глазами. Я ощутил, как под полом открылась глубина: бесконечная впадина вниз. Оттуда, как морская змея, поднималась прямая дымчатая форма. Пройдя через цветок в центре, она всплывала — уродливая, змееобразная, с плотью всех оттенков, явно не только человеческой. Выползая из бездны, тварь обтекала линии силы узора, которые теперь видимо потрескивали энергией. Энергией, извращённой рисунком стен Дома‑Маяка. Я смотрел, как её хищные отростки цепляются за пустоту, карабкаясь всё выше — к вершине купола. И когда она повернулась ко мне, я понял: эти отростки — руки — человеческие и нечеловеческие, грубо пришитые к туловищу, сочащиеся чёрной жижей и тем самым синевато‑серым светом.

К голове тварь расширялась, завершаясь плоским лицом в чешуе чёрной, как ночь. По ней — белая краска, из которой «выведен» силуэт крылатой женщины‑ангела — солнцеподобной. Это был единственный тёплый акцент во всём, и я вцепился в него сознанием, даже когда две пустые, лилово‑чёрные, бездонные «радужки» по бокам уставились на меня. Тварь откинула голову, вбирая дыхание — и я почувствовал, как она тянет в себя мою душу.

Я завопил ещё сильнее, обездвиженный: боялся, что если отведу взгляд от небесного лица на мерзкой маске, не найду дорогу назад — в светлый мир. В последний миг я нырнул в сторону, тварь рванула вперёд, прошибла стекло — меня осыпало осколками. Я шарил рукой по стене — до выключателя — и встретился с её «взглядом».

Я ударил по клавише — и меня физически вышвырнуло обратно в мир. Я едва не пробил потолок, рухнул, и в спине вспыхнула боль. Где‑то кричал Фенвик:

— Хантер! Где вы?!

Я судорожно вдохнул… ещё раз… и меня стошнило. Я заорал и отключился.

Потом это назвали «скрытым взрывным устройством». Врачи говорили, что мне повезло: стена кабинета Дюрана разлетелась почти у меня перед носом. Никого не смутило отсутствие следов ВВ. Полиция — по моей наводке — проверила стены Дома‑Маяка: никаких других свидетельств взрывчатки. Металлические кружки в дверных проёмах списали на «усиление» — резьбовая арматура и всё такое. Просто. Понятно. Удобно.

Я‑то знал. Муза Дюрана — я видел её так же, как он. Во всей ужасающей «славе», украшенную плотью жертв, становящуюся сильнее с каждым убийством.

На следующий день я позвонил прокурору и передал заключение: бредовая психоза. В качестве обоснования — достаточно улик по делу. Плюс — я, признаюсь, приложил «топорную» часть про символику и псевдооккультизм дома и раскладки; приложил и стенограммы бесед: его речи об Ангеле‑манипуляторе и о «трёх уровнях» двухэтажного дома. Прокурор остался недоволен, но мне было всё равно. После того, через что прошёл Дюран, он заслуживал права считать себя сумасшедшим. Может, со временем и сам поверит — и забудет то, что на самом деле увидел.

Мне такого облегчения не дано. Я живу с правдой: между нашим миром и адом стоят лишь дверь и выключатель. Дом‑Маяк снесли на следующий день после признания Дюрана невменяемым. Я смотрел, и это принесло крошечную каплю покоя. Но я до сих пор боюсь включать свет — где угодно. Потому что не знаю, вдруг геометрия «в самый раз», поток света и пространства — идеален. И тогда сигнал сработает. И включится ещё один… маяк.

Перевод: После Полуночи 

Оригинал истории: https://www.reddit.com/r/nosleep/comments/3ddp5t/beacon_house/

Аудио версия рассказа: